Neue Semljaki

ПОДПИСКА ПО ТЕЛ.: +49 (0) 52 51 / 68 93 360

ВСЕГО 49 ЕВРО В ГОД! 12 НОМЕРОВ В УЛУЧШЕННОМ, ЖУРНАЛЬНОМ ФОРМАТЕ!

Письма отправляйте по адресу: Kurtour GmbH, Senefelderstr. 12c, 33100 Paderborn. E-Mail: werbung@neue-semljaki.de

  / NeueSemljaki

Автобиографический роман
Печатается в сокращении
Продолжение. Начало см.: «НЗ», № 9/2018
 
Рубрика газеты «НОВЫЕ ЗЕМЛЯКИ» -
Люди и судьбы
 
Остаться или уйти?
День ото дня становилось всё хуже. Матери советовали покинуть Кёнигсберг вместе с детьми – на судне с ранеными солдатами, по Балтийскому морю в Данию. К ним могли ещё присоединиться несколько многодетных семей.
Но моя мать не поддавалась уговорам. Почему? Я этого не понимала, ведь она должна была думать о своих ещё живых четверых детях. «Вы можете пустить мне пулю в грудь, но я остаюсь здесь!» − отвечала она. Когда же, незадолго до вхождения русских в Кёнигсберг, моего тяжело раненого отца доставили из России в больницу в районе Хуфен, думать о побеге было уже бессмысленно. Отец, повидавший много ужасов, умолял мою мать бежать, но и это не помогло. Только один раз мы смогли навестить его в больнице. Он рассказал нам о бойне под Кёнигсбергом, и мы сжимались от стра¬ха перед тем, что нам ещё предстояло пережить.
Рана на плече у отца более-менее зажила, и он получил приказ вернуться на фронт. И это − за десять дней до вступления русских в город. Нам было больно снова расставаться с отцом, и мы тогда не знали, что это уже навсегда. Из России он больше не вернулся.
Тётя Агнес пришла к нам, прижимаясь из-за обстрелов к стенам домов, и сказала: «Я с Карин поеду, пока есть ещё хоть какая-то возможность бежать, но бабушку мы не сможем взять с собой. Она очень слаба и этого не выдержит». Так что теперь мать, кроме нас, должна была заботиться ещё и о бабушке.
 
Русские идут
В пять часов утра девятого апреля 1945 г. в Кёнигс¬берг вошли русские. Из-за выстрелов и разрывов гранат мы не слышали, как на наш дом посыпались зажигатель¬ные снаряды. Всё вокруг полыхало. Верхнюю часть нашего дома сорвало, горела лестница. Моя мать и другие люди побежали ко входу в погреб, чтобы посмотреть, можно ли ещё вырваться отсюда живыми.
Всё было в густом дыму, и они вернулись назад, выкри¬кивая в отчаянии: «Нам отсюда не выбраться!»
Внезапно до наших ушей донеслись крики на чужом языке. Это были мужские и женские голоса на русском. Они проникли сюда из соседнего подвала через разру¬шенную стену. Но от нас выйти наружу было невозможно. Они направили на нас штыки. И впереди были русские женщины в уни¬форме.
Мы оцепенели от страха. Они окружили нас, выкрикивая в бешенстве: «Урре! Урре! Урре!» Мы не понимали, что это значит. Одна русская подскочила к моей матери и снова закричала: «Урре!» Мама протянула ей будильник, так как подумала, что та спрашивает, который сейчас час. Но та в бешенстве заорала и направила на мать оружие.
В смертельном страхе мы вцепились в маму, и женщина отступила на несколько шагов. Её интересовало не время, а мамины золотые наручные часы. Тётя Хельга, которая за несколько дней до этого пришла к нам с сыном Гарольдом, сказала: «Аста, отдай ей часы, иначе она тебя прикончит».
Они отобрали у всех часы и ушли. Но за ними при¬шла очередная толпа и перерыла весь подвал. Мы уже прощались с жизнью. А жар становился невыносимым, и мы боялись, что не выберемся из горящего дома.
Неожиданно русские вернулись и погнали нас из подвала. Выбираться пришлось очень трудно и медленно, но мы не хотели сгореть заживо. Оказавшись, наконец, снаружи, мы увидели полыхающую улицу. Русские солдаты разъезжали по городу на танках и сгоняли людей.
 
Погнали, как скот
Русские орали, вы¬крикивая: «Давай! Давай!» − и многим доставались удары оружейными прикладами в спину. Тётя Хельга после такого удара чуть не потеряла сознание. Нас погнали по улице, как скот. Беспорядочную толпу стариков и женщин с детьми гнали в неизвестность.
Мы вцепились в маму. Меня охватил страх, что нас могут разлучить. Пройдя так метров двести, мы вдруг заметили, что нигде не видно нашей бабушки. Мама заволновалась и решила вернуться, чтобы её поискать, но это оказалось уже невозможным.
Везде ле¬жали мёртвые солдаты, немцы и русские. Один раз я закричала от ужаса, увидев двигавшийся на нас русский танк. Вдруг танк развернулся направо, туда, где лежал раненый немецкий солдат, и на наших глазах раздавил его гусеницами. Я ещё видела, как дёргалось его тело. Мы закричали от ужаса.
Вдруг мама споткнулась о рельсы, и тут же получила удар прикладом. Таких лиц, как у этого солдата, я никогда раньше не видела: широкое и узкоглазое. Мы все разом вскрикнули. А этот тип вырвал у мамы из рук чемоданчик и исчез. Там были все наши документы.
Мы были со¬вершенно ослаблены от жажды и голода, но понимали, что надо терпеть. Вдруг я увидела лежавший на улице самокат. Схватив его, я поставила на него сестрёнку Еву и покатила её рядом. Еве было всего четыре года, и идти вровень с нами ей было очень трудно. Мы с братом Гербертом стали по очереди подталкивать её на самокате, понимая, что при всех превратностях судьбы нам надо держаться вместе.
Выйдя из города, мы потащились по просёлочной дороге. Слева и справа нас окружала стена леса. Нам велели остановиться. Оцепенев от страха, мы гадали, что теперь произойдёт. Русские солдаты ходили в толпе и выбирали женщин. Люди в ужасе кричали: «Нет, нет, нет!» Но это, конечно, не помогало. Солдаты загоняли их в лес, срывали одежду, набрасывались на них.
Для нас, детей, рушился мир. Мы видели, как варварски насиловали молодых и старых женщин. Солдаты, как звери, стояли друг за другом, ожидая своей очереди. Ни одна из этих женщин не вернулась обратно, они были замучены до смерти.
Это продолжалось до ночи, а на следующее утро мы увидели этих женщин, полуобнажённых и окровавленных, повешенных на деревьях. Мы закрыли руками глаза и только вопили от ужаса, ведь то же самое могло случиться и с нашей мамой.
 
В неизвестность
Утром нас погнали дальше. Некоторые падали от изнеможения, и их просто добивали прикладами. Один солдат подошёл и выдернул у меня из рук самокат. Моя младшая сестрёнка упала и уже не могла идти. Матери пришлось нести её на плечах. Но надолго сил у неё не хватило. Тётя Хельга сменила её, и так они шли, постоянно меняясь.
Мы плакали от изнеможения, жажды и голода. Отчаяние людей становилось с каждым часом всё сильнее. Конвои¬ры заметили это и привели нас на участок с какими-то постройками. Русские сортировали здесь похищенные у людей вещи. Мы увидели колодец и бросились к нему, чтобы, наконец, утолить жажду. Люди почти дрались из-за глотка воды. Потом нас опять согнали всех вместе, не позволяя никуда отойти. Приближался вечер, и стало жутко от предчувствия чего-то неизбежного.
Спустя некоторое время русские, со словами «давай, давай, пошли!», стали строить рядами спотыкавшихся и падавших людей. Указывая на людей пальцами, солдаты выкрикивали: «Раз, два, три, выходи!» Это значило, что каждый третий должен был выйти из ряда, и это всегда оказывалась женщина. Стариков и детей погнали на конюшню, а женщин − в сарай. Их опять подвергли жестокому насилию.
Потом из сарая поодиночке выходили совершенно истерзанные женщины и искали своих детей. Так и моя тётя Хельга. Она была полуживая и только плакала. Её сын Гаральд и моя мама пытались очистить её от крови с помощью соломы, но ничего не получалось. Мы были в ужасе от одного лишь предчувствия, что ещё может с нами произойти. Мы, дети, прижались вместе и сгребли побольше соломы, чтобы спрятать в ней маму и тётю. Порой мы сидели прямо на них так, чтобы русские этого не заметили. Нам повезло, их не тронули.
Ранним утром мы получили немного воды и по ломтику хлеба, тяжёлого, как свинец, и мерзкого на вкус, но с голодухи мы его проглотили.
 
Обратно в Кёнигсберг
Всё это продолжалось недель пять, а потом мы вдруг заметили, что снова идём по направлению к Кёнигсбергу. Большинство умерло от слабости, изнасилований и голода. И мы никого не могли даже похоронить. Люди стали уже безучастны к этому, потому что не знали, не будут ли они сами следующими жертвами.
Но вот мы увидели руины Кёнигсберга, и мало-помалу у людей появилась надежда, хотя никто не знал, что нас ожидает. Повсюду лежало много разлагавшихся человеческих тел. Это было похоже на ад. Все дома были в руинах, мы видели лишь горы нечистот, хлама и догоравшие дома. Дороги оказались завалены.
Под вечер нам приказали остановиться и разделили на группы примерно по тридцать человек. Нашу группу, в которой был и сын тёти Хельги, загнали в наполовину уцелевший дом, и велели разделиться, пятнадцать человек в правой части дома, а оставшиеся - в комнатах, расположенных напротив. Никто не знал, почему. К концу дня нам опять дали немного воды, которую русские притащили в больших цинковых вёдрах, и по половинке хлеба. Хоть и ужасен он был на вкус, но мы съели его, как пирожное.
Никто не мог покидать здание. Естественные потребности мы справляли на заднем дворе, причем под наблюдением солдат. Но лишь только некоторые попадали на пол, чтобы чуть-чуть поспать, снаружи раздались крики. Ослепив нас фонариками, солдаты стали отбирать себе женщин на ночь. Нашу тётю Хельгу снова увели. Спустя несколько часов она вернулась к нам полуживой и только оцепенело смотрела вперёд, ничего не говоря. Через какое-то время она разразилась истерическим плачем, и всё её тело страшно дрожало. Мы ничем не могли ей помочь.
 
Беззащитные
Мы вдруг обнаружили, что конвоиры, мучившие нас на протяжении недель, исчезли. Нас никто не охранял. И каждый пошёл своей дорогой, уже не глядя в затылок соседу. Убитые русские, немцы и местные жители лежали на улицах и среди развалин. Теперь мы думали только об одном: достать что-нибудь съедобное. Мы обшаривали каждый оставшийся невредимым уголок в надежде что-нибудь найти. Но тысячи людей занимались тем же. Каждый хотел есть и пить.
Прошло несколько дней, прежде чем мы добрались до нашего бывшего дома. Мы все ещё надеялись, что бабушка сумела укрыться в нашем бомбоубежище. Но там никого не было. В отчаянии покинули мы своё жилище, и не знали, куда теперь податься. Везде мы видели только руины и горы пепла.
Днём мы побрели искать любую пригодную вещь, которую хоть как-то могли бы использовать. Повсюду царил хаос. Но мы нашли две баночки фруктового варенья и, обрадовавшись словно королевскому подарку, притащили их маме, чтобы хоть что-то поесть.
Русские тоже обшаривали всё вокруг в поисках еды. У солдат не было нормального довольствия. Каждый день на походной кухне им давали кашу. Тут нам ничего, конечно, не доставалось. Картошку они получали поштучно в сыром виде и жарили её потом сами на открытом огне, на кострах, обложенных камнями. Мы, дети, располагались напротив и выжидали, как изголодавшиеся коршуны.
Солдаты бросали в нас камни, и так происходило ежедневно. Мы превратились в уличных детей, постоянно искавших что-нибудь съедобное.
 
Скитания попрошаек
Нашей целью стала сортировочная станция, куда прибывали поезда из России и отправлялись обратно. Когда они по несколько часов стояли на уборке, мы, как хищники, набрасывались на них в поисках съестного, но всегда напрасно. Случалось, кто-нибудь давал нам краюшку хлеба или пару картофелин, но это было везением. Мы обыскивали все отходы, высматривая картофельные очистки или нечто подобное. В точности, как крысы, рывшиеся повсюду.
Однажды среди мусора я обнаружила рыбину. Я страшно обрадовалась и прибежала с ней к маме. «Девочка моя, эта рыба уже испорчена, мы не можем её есть». Но я настояла на том, чтобы её сварить. Мама разделала рыбину, но нечем было её сдобрить. Трухлявая рыба при этом вся раскрошилась. Несмотря на это мы, дети, её с жадностью съели.
Иногда мы с мамой ходили к верфи Шихау, где остались брошенные на произвол судьбы баржи. Мы пытались проникнуть на них, но это не получалось, потому что русские их охраняли. Мы только подбирали там случайно просыпанные зёрныш¬ки. Однажды солдаты оставили в стороне целый мешок, и, по просьбе мамы, мы стащили себе немножко зерна оттуда. Но русские за нами наблюдали и наказали нас за воровство, всё отобрав. А нашу маму потом ещё и изнасиловали. В отчаянии мы вернулись в наше убежище, и уже больше никогда не ходили с мамой.
С моим кузеном Гаральдом мы через несколько дней снова отправились туда, и нам повезло. Брат сказал мне: «Улла, ты будь на страже, а я захвачу мешок с зерном». На углу стоял охранник, но мы были такими шустрыми, что он нас не заметил. После этого мы сразу примчались домой, и наша мама даже обняла нас от радости.
Зерно мы просушили на плите, а потом перемололи в ручной кофемолке. Из этого мама сварила мучной суп на воде, без соли. Для нас всех это стало воскресным обедом. Из зёрен мы приготовили и кофе. На плите обжарив зёрна, мы их потом размололи.
Продолжение следует
Урсула Дорн
Перевод с немецкого языка Татьяны и Вальтера Фризен
 
На фото: Урсула с сестрой Евой в Кёнигсберге; Тетя Агнес в молодости. Кёнигсберг, около 1942 г.; Советские солдаты среди руин Кёнигсберга. Начало апреля 1945 г. Quelle: picture-alliance / akg-images

Все фото см. в нашем аккаунте в Фейсбуке − www.facebook.com/NeueSemljaki/

 
Закажите автобиографический роман Урсулы Дорн на русском или немецком языке! Это отличный материал для написания школьных и студенческих рефератов по теме «Изгнание и беженство». 120 стр., мягкая обложка, с фотографиями. ISBN 978-3-00-053170-5. Ausbildungs- und Forschungszentrum ETHNOS e.V. Tел: +49(0)231-3173020 (пон. и четв. 10-12 и 17-19 ч; вт. и пятн. 17-19 ч; суб. 10-12 ч). E-Mail: Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.
 
Вы хотите опубликовать в газете «НОВЫЕ ЗЕМЛЯКИ» Ваш рассказ, повесть, очерк, стихи?
ПОДПИСКА ПО ТЕЛ.: (+49) 05251-6893359.
Ваши письма, воспоминания, статьи, очерки, рассказы, стихи, заявки о поиске людей в Германии и всё, чем Вы хотите поделиться с нами, отправляйте прямо в Фейсбук или по адресу: Kurtour GmbH, Senefelderstr. 12 c, 33100 Paderborn.
По вопросам размещения рекламы в газете звоните по тел.: +49 (0) 5251-6893359 в рабочие дни с 9 до 15 часов. E-Mail: Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра. ВОЗМОЖНЫ СКИДКИ!
www.facebook.com/NeueSemljaki/

Add comment

Наши партнёры