Neue Semljaki

ПОДПИСКА ПО ТЕЛ.: +49 (0) 52 51 / 68 93 360

ВСЕГО 49 ЕВРО В ГОД! 12 НОМЕРОВ В УЛУЧШЕННОМ, ЖУРНАЛЬНОМ ФОРМАТЕ!

Письма отправляйте по адресу: Kurtour GmbH, Senefelderstr. 12c, 33100 Paderborn. E-Mail: werbung@neue-semljaki.de

  / NeueSemljaki

Публикуется в сокращении
 
Рубрика журнала «НОВЫЕ ЗЕМЛЯКИ» -
Люди и судьбы
 
Наши читатели отметили замечательные очерки и рассказы Эрны Вормсбехер, а также ее воспоминания «Сталин, швейная машинка и я», отрывок из которых был опубликован в нашем литературном приложении (см. «НЗ», № 9/2018). Всю свою жизнь Эрна Вормсбехер посвятила преподаванию и развитию сети обучения немецкому языку в России, а после переезда в Германию активно участвовала в берлинских интеграционных проектах, получивших высокую оценку немецкой общественности. В 2003-2005 гг. Эрна Вормсбехер занималась научной деятельностью в университете им. Гумбольдта, при этом ей очень пригодился многолетний практический опыт.
 
Бог нам поможет
Жизнь продолжалась − с голодом, холодом, нуждой, страхом за детей, думами о папе. Губерт, мой брат, заболел тифом и только чудом остался жив. Единственное утешение и одна надежда: Бог нам поможет. Каждый вечер семья молилась на коленях Богу.
Ветхий домишко на краю леса качался под порывами снежной бури, дверь можно было выбить одним пинком, снаружи выли волки. Но, как рассказывала мама: «После молитвы я чувствовала себя спокойно и надёжно. Бог позаботится, чтобы завтра было, что поесть».
И Бог заботился мамиными руками и швейной машинкой. Да ещё Губерт − её старшенький, опора в трудное время, когда не было папы, − ходил в лес за дровами, летом охотился на сусликов, ребёнком уже работал в колхозе. Своё чувство ответственности за семью он сохранил на всю жизнь, даже когда все мы уже были взрослыми.
После войны папу отпустили из трудармии, но он остался работать на прежнем месте кузнецом, получил трудовую книжку, комнату в бараке и разрешение забрать к себе семью. Так мама, братья, сестра и швейная машинка оказались в Барнауле, центре Алтайского края. Швейная машинка заняла своё место у окна на самодельной тумбочке. Для шитья её ставили на обеденный стол.
В 1947 г. родилась я и автоматически оказалась «врагом народа». В этом статусе все российские немцы находились на учёте в комендатуре, где надлежало регулярно отмечаться вплоть до 1956 г.
Родившись в послевоенной Сибири, имея 1700 граммов веса, я была настолько слаба, что врачи не давали мне никаких шансов выжить. Мама спасла мне жизнь. Она попросила врачей оставить меня у неё в кровати. Других новорожденных приносили матерям только для кормления. День и ночь мама согревала меня своим телом и капала мне в рот грудное молоко, пока я не начала глотать. Сосать у меня не было сил.
Спустя десять дней нас выписали. «Не имеет смысла», − сказала врач. Дома мама повязала мне голову носовым платком (пошитая заранее шапочка оказалась безнадёжно велика). Вдавив один уголок подушки, она положила меня в образовавшееся гнёздышко и устроила на тёплом каменном приступке печи, так как согревать меня своим телом она теперь могла только ночью.
Мама и швейная машинка, как львицы, боролись за мою жизнь. Они старались изо всех сил. Нужны были деньги. На них купили козу, а с козьим молоком мои шансы на выживание стали понемногу расти. Кроме того, мама мыла пол в большом доме русской семьи и получала за это каждый раз полное блюдце манной крупы. Я выжила − и это граничило с чудом.
Мама рассказывала, что имя своё я получила от дедушки, папиного отца. Бабушка была против, но в конце концов согласилась. «Всё равно не имеет смысла», − сказала она те же слова, что и врач роддома. «Вот именно», − отрезал дедушка.
Я подозреваю, что за этим скрывалась романтическая история дедушки. Бабушка решительно избегала называть меня по имени. Однажды во время каникул у бабушки я весело рассмеялась какой-то шутке и услышала, как бабушка сказала тёте Лиде в кухне: «У неё тот же смех, как У ТОЙ». И каждый раз, когда я смеялась, у дедушки вздрагивал ус.
 
Барачный мир детства
В нашем дворе было три барака, в каждом из них жило около двадцати семей, в основном русские и немцы. Все знали друг друга. Дети играли вместе. Таких дворов было очень много, но ходить туда нам не разрешали. Каждый оставался в своём дворе.
Недостатка в друзьях не было никогда. Все летние дни мы проводили на улице.
Мальчишки играли чаще всего в войну или в спортивные игры. Девочки в эти игры не допускались, им разрешалось только смотреть. У нас были свои игры: самодельные куклы, мячики, скакалки из старых бельевых верёвок, камушки, догоняшки, игры «в школу» и «в семью». В последнюю допускались иногда мальчики; в роли отца они шли «на работу», приходили «пьяными» и получали нагоняй. Игра была максимально реалистичной.
Игровых площадок не было вообще, мы их каждый день сооружали сами. Я не знала скуки, долгий летний день казался слишком коротким, чтобы всё успеть.
Иногда рано утром папа, уходя на работу, брал меня с собой и оставлял у своей сестры − тёти Марии. Там мы с моей кузиной Лилей играли у яра − глубокого рва, тянувшегося до самого нашего барачного посёлка. В яр спускаться нам было строжайше запрещено, из него было трудно выбраться. На дне плескалась вода.
У яра росла сочная трава, здесь тётя Мария привязывала пастись свою козу. Мы должны были её караулить. Коза была смирная, поэтому у нас оставалось много времени для игр на лучшей «игровой площадке» моего детства. Это была свалка старых или поломанных автомобилей, авточастей; там были дрожки и даже останки кареты. Большинство из них заросло травой, но в некоторых можно было ещё играть. В своих фантазиях я была водителем, крутила руль, тарахтела, как мотор; объездив весь мир, тормозила у маминого окна, видела её удивлённое лицо.
В кабине под моими ногами росли цветы и трава, от этого игра становилась ещё лучше. Потом я как будто садилась в прекрасном бальном платье на пурпурное бархатное сиденье кареты, впереди − тройка белоснежных лошадей и кучер в нарядном одеянии. Меня нисколько не смущали торчавшие ржавые пружины и выцветшие бледно-розовые лоскуты, остатки прежней роскоши.
Ни одна игра не задействовала в такой степени мою фантазию, как это кладбище старых машин. Даже ещё сегодня запах нагретых солнцем автомобилей переносит меня в счастливый мир детства.
 
Немецкий язык
Любимая картинка моего детства − мама за швейной машинкой. Вместе они были счастливы: мама и швейная машинка, это я рано поняла.
Мамина жизнь была нелёгкой. С утра до вечера у неё были дела: печь топить, три раза в день накормить семью, отстоять длинную очередь в магазине, чтобы отоварить продуктовые карточки, стирать на доске, содержать жильё в чистоте, шить и вязать. При этом у неё было слабое здоровье. Но когда она садилась за швейную машинку, то выглядела всегда довольной.
Мама рассказывала мне о жизни «дома», о доме своих родителей или без слов напевала русские романсы. Её русский язык навсегда остался примитивным, как и у большинства депортированных немцев первого поколения. Русский язык ей не нравился, дома мы говорили по-немецки.
Мама была одарённой рассказчицей. Её диалект был богат звучными словами и оборотами, шутками, которые я больше ни у кого не встречала. Слова у неё во рту становились теплыми и вкусными, как еда, приготовленная её руками. Спустя годы, во время учёбы в институте, я научилась ценить и любить классиков немецкой литературы. Но их язык невозможно сравнивать с многообразием немецких диалектов нашего барачного мира.
Диалект и литературный язык я бы сравнила с печью и батареей центрального отопления. Тепло одной согревает душу, а другой − тело. За каждым диалектом стоял знакомый мне человек, а за литературным языком − портреты писателей и поэтов.
В моих ушах до сих пор звучит порою тёплый голос дяди Якова, его шутки. У него очень редко бывало плохое настроение, несмотря на тяжёлое сиротское детство и на то, что жена постоянно пилила его, потому что он не приносил мясо и колбасу, «как другие мужчины». Доведённый до крайности её упрёками, дядя Яков как-то напился и схватил за горло в тёмном коридоре нашу соседку тётю Эллу. На своём потешном акающем диалекте он с угрозой вопрошал снова и снова, хочет ли она всё ещё «калбаса и мяса», в то время как он, сирота горемычный, сроду не едал хлеба вдосталь.
«Яша, что с тобой?» − испуганно вскрикнула тётя Элла. «О, прости, Элла...» − дядя Яша был смущён, схватил за горло не ту.
И в этот момент он увидел меня. «Ну что, пфеферминцпикер?» − спросил он. До сих пор не знаю, что значит это слово. Но знала, что за этим последует. Дядя Яша доставал из кармана горсть конфет-подушечек и ссыпал их мне в ладошки. Поблагодарив, я мчалась поделиться с Таней и Людой. На подушечках налипли в кармане дяди Яши ворсинки и крошки махорки, но их можно было облизать и выплюнуть, зато во рту долго ещё было сладко.
Сладкое у нас было редкостью. Жена дяди Якова была жадиной. Её традиционный немецкий кухен состоял, в целях экономии, только из хлебного теста с небольшим количеством сладких крошек сверху. Кухен расходовался так экономно, что в конце концов засыхал, и тётя Мария размышляла вслух, не скормить ли его козе. На что дядя Яков осторожно замечал, что как бы коза не порвала себе пасть... Тётя Мария, распалившись, бранилась, не переставая. Её рот, по выражению дяди Якова, работал, как утиная гузка.
Совсем другим был постоянно печальный дядя Кваст. Он ночевал у нас, когда был крепко под градусом, т.е. частенько. Кваст жил по другую сторону яра, а туда и трезвому нелегко было забраться. Он спал у нас на полу у печки на своём ватнике. Мама давала ему под голову маленькую подушку, лишних вещей у нас не было.
Перед сном дядя Кваст долго плакал, приговаривая: «Бедный я, горемычный, прости меня, Господи», − потом пел молитву и засыпал. Утром он жаловался, что у нас пол слишком твёрдый и что он весь, как разбитый. Мама уже было открывала рот для ответа, но папа бросал на неё предостерегающий взгляд, и она закрывала рот. Я знала, что скажет мама, когда все уйдут: «Спи тогда у своей русской зазнобы. Не таскался бы в своё время, так жил бы в своей семье».
У Кваста, как у многих немецких мужчин в годы трудармии, была «русская душенька». Отношения с этими женщинами прекращались, как только мужчины привозили свои семьи. Но иногда такие отношения перерастали в настоящую любовь или немецкая жена не могла простить, и тогда семья распадалась. Так было и у Кваста. Его жена уехала, забрав детей. Кваста мучила совесть и поэтому он пил. Но Кваст и его «русская душенька» любили друг друга, это все знали.
Напротив нас в бараке жил лысый многодетный дядя Ваннэ, обладатель окающего диалекта, тоже интересный тип. На вежливый вопрос дяди Якова, что поделывают детки, он сердито окал: «Что ещё, окромя как жрать. Готовы волосы с головы слопать». Я расхохоталась, за что дома мама устроила мне выговор: хорошие девочки не смеются по всякому поводу, как пустосмешки.
У нас дома никогда громко не ругались. Если у родителей что-то не ладилось, в доме становилось ещё тише, и папа был ещё скупее на слова. Мама говорила за двоих, а я любила слушать. Мамины разговоры почти всегда сопровождались уютным стрекотанием швейной машинки, придавая повествованию особое своеобразие.
 
Втроём
Больше всего я любила играть под столом, за которым мама шила. Если она шила постельное бельё, то загораживала тканью пространство под столом, и я становилась ненадолго обладательницей собственной «комнаты». Моими игрушками были пустые катушки из-под ниток, лоскутки и кукла, которую мама сшила сама и заполнила ватой. Только голова и руки были фарфоровыми и куплены в магазине.
Однажды я забыла куклу в сарае, когда мы кормили с папой нашу свинью, и мыши за ночь погрызли кукольные пальчики. Я была очень расстроена, но сама виновата. В моё утешение кукла получила красивые не снимаемые рукавички. Ещё у меня была шкатулка с «драгоценностями», пустая коробка из-под духов с надписью «Кремль», с волшебным ароматом, выложенная изнутри атласом. Со временем нарядный белый атлас превратился в серый, хотя я старательно чистила найденные на улице камушки и стеклышки. В коробке хранились также подаренные мне подругой фантики от шоколадных конфет. Я перебирала свои «сокровища», видела перед глазами мамины ноги, обутые в знакомые до мельчайшего палёного пятнышка от печных искр домашние тапочки, и чувствовала себя в одном из самых счастливых моментов своей жизни.
Мне разрешалось только прикасаться к машинке и не более: «Это не игрушка». Втайне я уже немного крутила ручку и даже лизнула её. Швейная машинка была нашей единственной ценной вещью. В остальном мы были бедны, как и все в бараке.
По воскресеньям и в праздники или когда приходили гости, швейная машинка отдыхала. По субботам после завтрака ее чистили и смазывали. Мама ставила машинку на стол и тщательно вытирала её. Потом откидывала корпус и чистила ящик. После этого смазывала её машинным маслом. В этом ритуале мне разрешалось участвовать. Я приносила маслёнку. Её длинный носик попадал в каждое отверстие, впуская туда несколько капель масла. Я держала наготове чистую тряпку, и мама ещё раз протирала машинку и с любовью проводила рукой по её корпусу. Ход машинки после чистки становился тихим и умиротворённым.
Для меня всё это − запах машинного масла, чёткий щелчок маслёнки и сытый ход машинки − складывалось в симфонию. Думаю, для мамы тоже. Мы трое были счастливы: мама, я и швейная машинка. Потом машинку ставили на место и накрывали красивой воскресной накидкой. Она была украшением нашей скромной комнаты.
Продолжение следует
Эрна Вормсбехер, Берлин
Фото из семейного архива автора
На фото: С родителями; Дети из бараков нашего двора, 1956 г.

Все фото см. в нашем аккаунте в Фейсбуке − www.facebook.com/NeueSemljaki/

 
Книги «Сталин, швейная машинка и я» на немецком и/или русском языке можно заказать у автора: Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.
 
Ваше мнение важно для нас. Вы пишете воспоминания о ваших близких и родных людях? Повести, рассказы, очерки, стихи? Опубликуйте их в журнале «НОВЫЕ ЗЕМЛЯКИ»! Обращайтесь с вопросами и предложениями прямо в мессенджер Фейсбука.
ЧИТАЙТЕ ЖУРНАЛ «НОВЫЕ ЗЕМЛЯКИ»!
ПОДПИСКА ПО ТЕЛ.: (+49) 05251-6893359. E-Mail: Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра. Kurtour GmbH, Senefelderstr. 12 c, 33100 Paderborn.
Всего 49 евро за 12 номеров с доставкой по почте!
По вопросам размещения рекламы в журнале звоните по тел.: +49 (0) 5251-6893359 в рабочие дни с 10 до 13 часов. E-Mail: Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра. ВОЗМОЖНЫ СКИДКИ!

Add comment

Наши партнёры

We use cookies

We use cookies on our website. Some of them are essential for the operation of the site, while others help us to improve this site and the user experience (tracking cookies). You can decide for yourself whether you want to allow cookies or not. Please note that if you reject them, you may not be able to use all the functionalities of the site.