Neue Semljaki

ПОДПИСКА ПО ТЕЛ.: +49 (0) 52 51 / 68 93 360

ВСЕГО 49 ЕВРО В ГОД! 12 НОМЕРОВ В УЛУЧШЕННОМ, ЖУРНАЛЬНОМ ФОРМАТЕ!

Письма отправляйте по адресу: Kurtour GmbH, Senefelderstr. 12c, 33100 Paderborn. E-Mail: werbung@neue-semljaki.de

  / NeueSemljaki

Раздел газеты «НОВЫЕ ЗЕМЛЯКИ» -
Литературное приложение
 
Немецкий сын России Доминик Гольман
 
Доминик Гольман родился в 1899 г. в Камышине Саратовской губернии. После окончания учительских курсов и Немецкого государственного пединститута в Энгельсе в 1935 г. работал в нем преподавателем, а затем и деканом факультета немецкого языка и литературы. В эти годы он много трудился над переводами русских и зарубежных писателей на немецкий язык, составлял учебники и книги для чтения для немецких школ, консультировал начинающих поэтов. В 1940 г. его приняли в Союз писателей СССР.
В августе 1941 г. его, как и всех поволжских немцев, депортировали в Сибирь. Был в трудармии в Вятлаге, в 1944-м актирован как доходяга и отправлен к семье в Туруханский край «на поправку».
С 1948 г. и до последних дней Д.Гольман был активным борцом за права своего народа – советских немцев: он участник первой делегации советских немцев, требовавших в 1965 г. восстановления АССР немцев Поволжья. За эту «автономистскую» деятельность писатель находился под постоянным негласным надзором органов НКВД-КГБ. В середине 50-х годов он организовал немецкую секции при Красноярском отделении Союза писателей СССР и провел первые три семинара-конференции советско-немецких писателей в Красноярске, был постоянным членом Комиссии по советско-немецкой литературе при СП СССР.
В 1978 г. Д.Гольман возвратился в родной город Камышин, где совместно с завотделом литературы газеты «Нойес лебен» В.Гердтом и дочерью Идой Бендер организовал Клуб читателей газе-ты «Нойес лебен».
Похоронен Доминик Гольман в Камышине. В краеведческом музее его родного города есть постоянная экспозиция «Доминик Гольман – немецкий сын России».
 
ЧУЖОЙ
Рассказ печатается с сокращениями
 
На расстоянии одного дня пути от древнего города Смоленска, справа, на круто уходящей вниз стороне тракта Москва-Смоленск одиноко лежит деревенька Смол-ки. С дороги видны лишь столбы дыма над печными трубами и стоящий немного в стороне большой деревянный дом, построенный в совсем другом стиле. На грани веков, когда девятнадцатый век передавал эстафету двадцатому, дом был уже полуразрушен. Он покосился, оконных рам не было, в крыше зияли дыры, и была она похожа на разоренное воронье гнездо.
…Широкая без конца и края белая равнина. Такая ослепительно белая, что глазам становится больно. Одинокая человеческая фигура плетется, шатаясь, по этой бесконечной снежной равнине. Трудно узнать в этом существе человека – это нечто бесформенное, закутанное непонятно во что. Тащится, еле передвигая ноги, спотыкаясь, падая на колени и вновь с трудом поднимаясь, бредёт он дальше тяжёлым шагом. Полы изорванной тон-кой шинели, не приспособленной для русской зимы, болтаются вокруг ног, обернутых в циновки из лыка, на голове что-то наподобие платка из грубой ткани.
У западной кромки неба виднеется бледно-розовая полоска. Там, далеко-далеко отсюда, лежит его Родина. А он – всего-навсего маленький, крохотный осколок победоносной ар-мии, которая несколько месяцев тому назад шла с триумфом к Москве. Думает ли он теперь о том, как двигались они тогда без остановок, как отступала перед ними русская ар-мия, как убеждённые в своей победе французы были уверены, что скоро войдут в красавицу-Москву и будут торжественно праздновать победу?
Нет. Теперь его мысли не об этом. Жалкий вид у него – окоченевшего, обессиленного, голодного. Каждый шаг доставляет ему неописуемую боль в обмороженных ногах. Много раз, совсем обессилев, он падал на колени, но снова, собрав остаток сил, поднимался и шёл дальше. Вперёд. На Запад. Домой. Хватит ли у него сил добраться до какого-нибудь человеческого жилья? Хотя бы до хлева и, прижавшись к тёплому телу коровы или овцы, уснуть!
Много дней брели они вдвоём по заснеженной равнине. У невысокого косогора, поросшего кустарником, решили отдохнуть. Он отошёл на несколько шагов оглядеться вокруг – не видно ли жилья. Когда он вернулся к напарнику, то увидел, что тот сидит на корточках, прислонившись к кусту и опустив голову на колени… Нет! Нет! Только не дать ему заснуть! Он тронул напарника за плечо: «Жак! Слышишь? Вставай, Жак!» Жак повалился на бок, бездыханный…
Узкая розовая полоска исчезла. Сумерки спустились над полем. Ветер гонит перед ним снежную порошу, бросает ледяные снежинки в лицо. Но он внушает себе: «Не останавливаться! Ещё шаг, ну ещё один шаг! Может, это ещё не конец, авось набреду на жильё…»
Порой ему казалось, что далеко впереди мерцает маленький огонёк. Или это обман зрения? И вдруг учуял запах дыма! Горького дыма. Но каким сладким показался он ему при одной мысли, что где-то поблизости есть жильё!
…Окоченевшими руками он стучится в дверь и невнятно лепечет не раз уже произнесённое: «Шер ами…» , прикладывает руку к груди и низко кланяется. Не раз уже за время его долгого пути русские бабы подавали ему ломоть черного хлеба и запечённую в золе картофелину. Но часто бывало и так, что в ответ на его протянутые в мольбе руки он получал в ответ злой взгляд и грубый окрик. Как его встретят здесь?!
Крепкая на вид крестьянка оглядела суровым взглядом стоявшего перед ней человека в лохмотьях, кивнула головой, как это делает пугливая лошадь, и уступила дорогу в хату. На мгновение замешкавшись, он робко переступил порог.
Кто знает, какие мысли пришли в голову этой суровой крестьянке, какие думы возникли, когда она увидела это существо, похожее на огородное пугало. Может быть, она подума-ла: «Это же человек!» Возможно, вспомнила своего Семёна… Кто знает, куда забросила его солдатская судьба? Жив ли ещё?
Осенью минуло уже пять лет, как его забрали в армию. Тихон Коробов, который вернулся с деревянной ногой, сказал, что её Семён пал в Бородинском сражении… Прогнать этого бедолагу… Соседка точно его прогонит. И у Гаврилы он не найдёт приюта. А завтра его наверняка найдут на краю деревни замёрзшим.
Она указала ему место у печи. Закоченевшими пальцами он медленно начал разворачивать тряпьё на ногах. Снял головной платок-тряпку. Густая чёрная шевелюра, чёрная борода, опухшие обмороженные щёки, робкий взгляд грустных чёрных глаз. Она наблюдала за ним, стоя у окна. Он посмотрел на неё умоляюще, будто испрашивая разрешения, и, поднеся руку к груди, прошептал: «Шер ами…» Она махнула рукой – продолжай!
Он невольно застонал, когда стал снимать тряпьё с ног. Обмороженные пальцы ног гноились. Вонючий гной капал с ног на пол. Он сжал зубы, закрыл глаза, и лицо его исказилось страшной гримасой. Полный страдания стон вырвался из его груди. О, Боже! Сколько же боли может вынести человек! Как тяжка человеческая жизнь!
Гришка и Верка с печи наблюдали за чужаком, как два хорька, хихикали и шептались: «Шаромыга». Такие значит, они – шаромыги. Это слово с некоторых пор было знакомо всем в деревне.
Жалость заставила Дарью сделать что-то для этого бедолаги. Раз уж она впустила его в хату… Она принесла лоханку, поставила её перед чужаком и налила тёплой воды из глиняного горшка. Он опять приложил руку к груди и поклонился. Потом Дарья дала ему черепок с каким-то жиром и бросила тряпицу. «Эй, ты! Как тебя зовут-то?» – ткнула она его пальцем в грудь. Он, кажется, понял: «Симон». «Смотри-ка – Симон! По-нашему, значит, Семён…»
Через какое-то время она позвала: «Симон! Иди сюда!» – и показала на стол, где в деревянной чашке дымились горячие щи и лежала пареная свёкла.
Ночью Дарья слышала, как он стонал от боли. На освобожденных от вонючего гноя обмороженных пальцах была видна сырая плоть. Его мучили вши. Но всё же лежать у тёплой печки было очень приятно, такого ощущения он давно уже не испытывал.
Когда на следующее утро Дарья, задав соломы кобыле и худой корове, вошла в избу, Симон уже натягивал свою рваную шинель и заворачивал тряпьё на шею. Дарья взглянула на него строгим взглядом. Он опять неуклюже поклонился и что-то пробормотал.
«Куда ты пойдёшь?» – прикрикнула она на него. «Смотри!» Она взяла его за руку и потащила к двери. На улице бушевала снежная пурга, какие бывают только на Руси. Ветер выл, как стая волков, и швырял мелкие льдинки в лицо. Холод пробирал даже через самую тёплую шубу. Дарья опять громко закричала и, размахивая руками, затащила его назад в дом. Лёгким толчком по направлению к печи указала ему место. Он понял ее без слов.
К вечеру метель улеглась. Небо прояснилось, и от крепкого мороза затрещали брёвна избы. Дверная рама покрылась белым инеем, маленькие оконные стёкла пропускали только слабый тусклый свет из-за толстого слоя льда на них. Весь день в избе было сумрачно.
К вечеру Дарья вышла задать корму скотине, лопатой отгребла снег от двери, принесла в деревянных обледеневших вёдрах воды из проруби, бросила охапку поленьев перед печкой. На ночь надо было до отказа набить огромную пасть большой русской печи, на которой хватало места всей семье, а тепла − до самого утра.
Два пацана в большущих овчинных шубах, подпоясанных простой верёвкой, вошли в избу и уставились на Симона. Они шмыгали носами и вытирали их рукавом. Им ещё не приходилось так близко стоять лицом к лицу с настоящим шаромыгой.
«Смотри! Борода у него, как у попа, а в самом деле он шаромыга!»
«А ну-ка убирайтесь!» – выпроводила Дарья пацанов.
Симон чувствовал себя неудобно, глядя, как Дарья хлопочет по дому. А тут ещё эти пацаны уставились на него…
В дверях Дарья столкнулась с Глафирой, которая пришла к подруге перемолвиться словом и узнать новости.
«Кто это у тебя? Что, ночь тут провёл? И на нынешнюю ночь оставляешь? Дура! Он же враг! Он же тебя ночью придушит! Избу запалит! Они же пол-Москвы спалили – изверги!»
Дарьин петух – настоящий горлан! Когда он после долгой ночи спозаранку послал соседскому петуху свой утренний привет, проснулась и Дарья, и поспешила в хлев к скотине. От тлеющих в печи углей зажгла лучину, воткнула её в щель в еловых брёвнах, из которых построена изба, и поставила под ней лоханку с водой. Потом туго обмотала ноги портян-ками, обула лапти, привычно ловко обвязав портянки оборами, и надела фуфайку. Повязывая голову грубым платком, она взглянула на лавку подле печи. На мгновение Дарья застыла: лавка была пуста… «Всё же ушел француз. Сколько волка ни корми...» – тихо, как бы про себя, произнесла она. Выходя из избы, подумала, как далеко он сумеет уйти, пока злая судьба не настигнет его. Но, открыв двери хлева, встала, как вкопанная.
Хлев был убран и чисто выметен. Корова жевала солому, у кобылы ясли были полны корма, а овцы весело хрустели сушёными стеблями лебеды. Француз подвязывал скособочившиеся ясли, которые уже давно ждали умелых хозяйских рук.
На скрип двери француз испуганно оглянулся – видно, не знал, что скажет хозяйка на его самовольные действия… Некоторое время оба молча стояли друг напротив друга. Потом она согласно махнула рукой – ладно! – и пошла в избу.
Вечером она дала французу штаны и рубашку из грубой самотканой материи, показала на обутки из простой невыделанной телячьей кожи – его-то сапоги обнажили зубы, как две голодные волчьи пасти – и повела его к приземистому строению без дымохода в дальнем углу двора. Из низкой двери густо валил дым и пар. Рукой показала ему на вход. «Как вход в чистилище», – подумал он, но здравый смысл говорил, что ничего плохого тут быть не может.
За вечерней похлёбкой он сидел вместе со всеми за одним столом – высокий, статный мужчина с чёрными усами и бородой, которую он немного подстриг, живыми выразительными глазами, густым, слегка волнистым чубом и сильными работящими руками.
Дарья была практичной крестьянкой. Её как осенило – этот француз поможет ей весной при посеве. В конце концов, пахать и сеять − всё же не бабья работа.
Симон скоро понял, что хозяйка его не прогоняет, что она ждёт от него помощи и старался вовсю. За пять лет без мужика хозяйство Дарьи пришло в упадок: и телега, и плуг, и грабли, и забор – всё нуждалось в заботливых хозяйских руках. А француз оказался из тех мужиков, что любят своим рукам работу давать. Его раны вскоре зажили, сил прибавилось и… после суровой зимы придёт наконец весна, а там и лето.
Вечер. Симон чинит хомут. Дети спят на печи. Он откладывает готовый хомут и начинает стелить себе на лавке около печи. Дарья возится с посудой. Потом она быстрым движением снимает сарафан, задувает лучину, подходит к лавке, берет его за руку и тянет наверх к себе на печь. Он замешкался – только на мгновение – потом послушно следует за ней на полати.
А по деревне пошли сплетни. Как же любят бабы почесать языком! Не умолкали ни у колодца, ни у калиток. Везде, где только встречались две бабы – тут же один разговор про бессовестную Дарью и её француза…
Клавка с коромыслом на плечах скороговоркой орала: «Сучка! Приворожила она француза. Он бы в мою дверь постучался, моя изба прямо у дороги. Да эта… – тут она сказала слово, написать которое не поднимается рука. – Перехватила его, к себе завлекла!» Верка Зипуниха отвечала свояченице: «Посчастливилось дуре! Смотри, какой хозяин этот француз! Как он её хозяйство поправил. И красавец к тому же! Ну и что, что чужой!»
Однажды пришёл поп и мягко, вкрадчивым голосом, стал увещевать: «Послушай-ка, Дарьюшка, не следует христианину так-то жить... Надобно соблюсти правила церкви. Научи его по-нашему креститься, и приходите в церковь – я вас повенчаю да благословлю. Принесешь мне курочку-несушку аль ещё чего, и да благословит вас Господь!»
Что было дальше? Симон показал себя настоящим хозяином и работящим крестьянином. Дарья помогала ему в этом. Родила она ему друг за другом трёх черноголовых здоровых сыновей, один лучше и крепче другого. Их чёрные глаза горели огнём! А смех зажигал весельем окружающих. Родители жили дружно, за что бы ни брались – всё им удавалось, всё ладилось! Два старших сына стали уважаемыми в деревне людьми. Они-то и построи-ли тот большой дом на обочине дороги с двумя отдельными входами. Младший красавец-сын пошёл в армию, какая-то покровительница помогла ему поступить в военное училище. Отличился храбростью в боях за Севастополь и получил высокое офицерское зва-ние.
Все они носили фамилию Симонихин – так поп при венчании записал их отца в церковной книге. Но в деревне их звали французами. Не дразня и не надсмехаясь, и потомки Симона на это не обижались.
Перевод с немецкого языка
 
На фото: Доминик Гольман
 
«…Человечность − это то, что делает нас настоящими людьми. Доброта и отзывчивость, проявляемые нами, всегда вернутся нам тем же. Способность искренне сострадать и сочувствовать – это качества, которые должен иметь по-настоящему высоконравственный человек.
Рассказ Д.Гольмана «Чужой» показывает, как важно даже в самой сложной ситуации оставаться человеком, проявлять отзывчивость и сострадание…» (Из сочинения школьницы Насти Щуклиновой, Москва).
 
Ваши письма, воспоминания, статьи, очерки, рассказы, стихи, заявки о поиске людей в Германии, объявления в нашу новую рубрику «Доска объявлений» и всё, чем Вы хотите поделиться с нами, отправляйте прямо в Фейсбук или по адресу: Kurtour GmbH, Senefelderstr. 12 c, 33100 Paderborn. Всего 49 евро за 12 номеров с доставкой по почте!
По вопросам размещения рекламы в газете звоните по тел.: 05251-6893359 в рабочие дни с 9 до 15 часов. E-Mail: Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра. ВОЗМОЖНЫ СКИДКИ!
www.facebook.com/NeueSemljaki/

Add comment

Наши партнёры