Neue Semljaki

ПОДПИСКА ПО ТЕЛ.: +49 (0) 52 51 / 68 93 360

ВСЕГО 49 ЕВРО В ГОД! 12 НОМЕРОВ В УЛУЧШЕННОМ, ЖУРНАЛЬНОМ ФОРМАТЕ!

Письма отправляйте по адресу: Kurtour GmbH, Senefelderstr. 12c, 33100 Paderborn. E-Mail: werbung@neue-semljaki.de

  / NeueSemljaki

Публикуется в сокращении
 
Раздел газеты «НОВЫЕ ЗЕМЛЯКИ» -
Литературное приложение
 
Рубрика –
СВИДЕТЕЛИ ЭПОХИ
 
Глеб Александрович Рар (1922-2006) – журналист и историк, церковный и общественный деятель, член Народно-трудового союза (НТС), долголетний председатель Свято-Князь-Владимирского братства. Поскольку предки Раров происходили с острова Эзель (ныне Сааремаа), семья в 1924 г. была выселена в ставшую после революции независимой Эстонию как «классовый враг», но скоро переселилась в Лиепаю (ранее Либава) в Латвии. Здесь Г.А.Рар закончил немецкую гимназию. После вхождения в Латвию Красной армии в 1940 г. Рарам удалось выехать в Германию, где они, однако, отказались получать германское гражданство и быстро влились в жизнь старой русской эмиграции.
С 1942 г. Г.А.Рар учился на архитектурном факультете в Бреслау (ныне Вроцлав), где участвовал в создании православной общины, вступил в НТС. Созданная молодым поколением белоэмигрантов в 1930 г. в Белграде, эта организация во время войны Германии с Советским Союзом поддерживала русское освободительное движение и имела тесные связи с подпольной немецкой оппозицией.
 
Арест
Четырнадцатое июня 1944 г. Часов пять или половина шестого утра. Просыпаюсь от звонка в дверь. Открываю: гестапо. Двое неизвестных нам, один – знакомый часовщик, поволжский немец. Обыскивают квартиру. Ищут издания НТС. Я им подсовываю пачку невинных брошюрок НОРМ (зарегистрированной после запрещения скаутов Национальной организации русской молодежи).
Изданий НТС у меня много. Но они хорошо спрятаны. Среди подаренной нам старой (и даже старинной!) мебели был прекрасный большой комод с выдвижными ящиками. Комод стоял как бы на массивном деревянном цоколе, а в цоколе скрывался еще один выдвижной ящик, снаружи незаметный. Там я и держал свой склад изданий НТС. И гестаповцы, проверяя остальные ящики комода, о существовании еще одного не догадались.
Велели одеться и ехать с ними. У подъезда стояла машина. Привезли в гестапо, старый добротный особняк, рядом с полицейским управлением. Настроение у меня было бодрое: раз ничего нашли, что они со мной могут сделать? Шагая от машины к подъезду гестапо стал даже насвистывать: «И кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет!»
Привели меня в какое-то помещение на верхнем этаже. Вижу, на полу стоит наш ротатор, лежит громадная кипа наших изданий. Значит то, что у меня ничего не нашли, потеряло какое-либо значение. Но, с другой стороны, ничего особенно опасного, с точки зрения нацистов, в наших материалах ведь не было. И если, например, были в них утверждения, что Россия – многонациональное государство, в котором все народы и народности должны быть равны, то не обязательно же это понимать как прямое осуждение расистской политики нацистского руководства в самой Германии.
После регистрации отвели через улицу в главное полицейское управление, занимавшее целый квартал. Во внутренней части здания находилась следственная тюрьма. Персонал пожилой. Молодых отправили на фронт. Коренастый старичок отводит меня в камеру и велит, прежде всего, ознакомиться с правилами для заключенных на двери камеры. Что я и сделал после знакомства с сокамерником. Первый параграф тюремных правил гласил: «Der deutsche Gruss ist den Häftlingen verboten» (заключенным запрещалось произносить приветствие: Heil Hitler!).
Сокамерник, с длинной шевелюрой, чуть старше меня, спрашивает, кто я такой и за что арестован. Говорю, что я русский антикоммунист. На что получаю ответ: «А я – немецкий коммунист...»
Он тут же выражает надежду, что я – неверующий, или, по крайней мере, не буду афишировать свои религиозные чувства. Я про себя решаю действительно «не афишировать», а следовать евангельскому предписанию: «Ты же, егда молишися, вниди в клеть твою, и затворив двери твоя, помолися Отцу твоему, иже в тайне; и Отец твой, видяй в тайне, воздаст тебе яве» (Матф. 6:6). Но как только я обнаружил у своего сокамерника огрызок карандаша, незаметно нарисовал в углу, на стыке двух стен камеры, крошечный крестик с буковками ИС ХС НИ КА – Иисус Христос побеждает. Этот крестик заменил мне икону.
…За неделю до моего ареста, шестого июня, началась высадка союзников в Нормандии. Немецкие сводки последующих дней ограничивались мало что говорящими формулировками, которые не отвечали на главный вопрос: удалось ли союзникам закрепиться на материке, или их вот-вот сбросят в море? Естественно, что и после ареста этот вопрос меня занимал: ведь зная, открылся ли Второй фронт, можно соответственно держать себя на допросах, опустив или задрав нос перед следователем.
Допрашивать меня стали на девятый день после ареста. Следователь сидит за столом и читает газету. Меня подводят к столу так близко, что я успеваю прочесть жирный заголовок «вверх ногами» на первой полосе: «Тяжелые бои за Каэн». Всё ясно, Каэн – это еще не далеко от моря, но все-таки уже не на морском берегу. Значит, за две с половиной недели в море не сбросили! Следователь ловит мой взгляд, зло на меня смотрит, рывком убирает со стола газету.
Ссылаясь на то, что где-то под Днепропетровском члены НТС при отступлении немцев якобы разбрасывали листовки с призывом к наступающим красноармейцам «добивать Гитлера и поскорее браться за Сталина», следователь утверждает, что НТС – антинемецкая организация и предлагает мне в этом сознаться.
От Жоржа Позе, который сумел побывать в Киеве, Умани, Одессе и в Крыму, мы знали о таких листовках. Их распространяли в оставляемых немцами городах член НТС Роман Тагезин и его группа. Роман – если не ошибаюсь, эмигрант из Берлина, – был арестован и погиб в одном из немецких концлагерей. Не знали мы, что помимо Второго фронта, началось, уже после нашего ареста, и новое наступление Красной армии. В июле-августе она совершила прорыв в Белоруссии и клином вышла к Рижскому заливу, надвое разрезав немецкую группировку «Север».
Нам самим, а, кажется, и нашим следователям, представлялось, что вот-вот из Берлина придет приказ нас отпустить. И после того, как в газете «Völkischer Beobachter» появилась заметка о встрече шестнадцатого сентября 1944 г. А.А.Власова с Гиммлером (была даже фотография), в наших отношениях со следователями наступила кратковременная «оттепель»: они разрешали нам встречаться с родными, получать передачи, старались проявлять подчеркнутое доброжелательство.
Только плохо они знали психологию и политическую школу мышления своего высшего начальства. Как только Гиммлер добился согласия Гитлера, и начал на самом деле содействовать формированию двух первых дивизий Русской освободительной армии (РОА), он сразу же распорядился и о том, дабы как можно больше русских национальных сил, еще не связанных с Власовским движением, отправить в концлагеря, чтобы воспрепятствовать, насколько возможно, образованию независимо мыслящего политического костяка Власовского движения. Для Гиммлера и Гитлера Власовская армия должна была послужить всего лишь пушечным мясом.
После войны, когда В.Д.Поремский – после неудачной попытки от имени генерала Власова вступить в переговоры с английским командованием в Гамбурге – оказался в английском концлагере в Ноймюнстере, он там встретил допрашивавшего его за несколько недель до этого в Берлине гестаповского следователя, и тот именно так объяснил ему, почему нас осенью 1944 г. не отпустили, а отправили в концлагеря.
Но в лагеря нас отправили только в конце октября. А пока что мы сидели по камерам гестаповской тюрьмы в Бреславле. Тридцатого августа освободили моих родителей и еще несколько арестованных по делу НТС. Мама потом рассказывала, как она себя держала на допросах. В основном это был извечный аргумент любой матери: «Мой сын такого никогда не сделал бы».
В сентябре приехала из Риги семья моего брата Льва. Лев начал работать в гражданской канцелярии генерала А.А.Власова в Берлине. Его непосредственными начальниками были генерал Василий Федорович Малышкин и полковник Константин Григорьевич Кромиади.
Третьего октября 1944 г. мне исполнилось 22 года. Гестаповцы разрешили свидание с родителями, на него приехал из Берлина и Лев, который уверенно сказал мне, что Власов уже поднял перед немцами вопрос об освобождении всех заключенных членов НТС и будет «нажимать» и далее. Мы верили и надеялись, но не учитывали стремительного продвижения на запад Красной армии. Не оставалось уже территорий, на которых могло бы утвердиться власовское правительство России.
Гестаповцы, видимо, считались с возможностью передачи заключенных членов НТС на поруки генералу Власову, но всё же оценивали наши перспективы более трезво. Один из них посоветовал моим родителям на всякий случай снабдить меня теплой одеждой и хорошей обувью, что они при нашем последнем свидании и сделали.
Из отцовских воспоминаний знаю, что ночью девятнадцатого или двадцатого октября 1944 г. он проснулся от необъяснимого чувства страха и ужаса. Это было не случайно. Именно в тот вечер, уже после отбоя, меня, Дмитрия Владимировича Хорвата и еще несколько членов НТС вызвали из камеры с вещами, выстроили, пересчитали и повели на главный вокзал.
К какому-то пассажирскому поезду был прицеплен, старинный тюремный вагон, вероятно еще времен кайзера Вильгельма. Вагон состоял из камер, рассчитанных каждая на одного арестанта. Но нас набили в каждую камеру по пять человек. Мы могли только стоять, сжимая друг друга до предела. Дмитрий Владимирович, попавший в одну камеру со мной, скоро потерял сознание. Я достучался до охраны. Его выпустили, но через какое-то время вернули в нашу камеру.
 
Концлагерь в Гросс-Розене
Бреславльское управление гестапо отправляло своих заключенных либо на юго-восток в Аушвитц (Освенцим), либо на северо-запад от Бреславля, в Гросс-Розен. На рассвете мы оказались в Гросс-Розене. Походным порядком маршируем с железнодорожной станции в лагерь. Нас приветствует известный лозунг: «Arbeit macht frei!» На самом же деле, никогда ни одного заключенного нацистских лагерей за хорошую работу или за перевыполнение трудовых норм не освобождали.
В воротах лагеря – эсэсовцы, которые нас пересчитывают, и капо − внутренняя полиция из заключенных: дюжие парни в галифе, боксерского вида, с физиономиями, не предвещающими ничего доброго.
В особой камере сдаем личную одежду, обувь (зачем гестаповец в Бреславле советовал меня ими снабдить?), все документы, деньги, всё личное имущество. Распоряжаются не капо, а сами эсэсовцы, некоторые пожилые и на вид безобидные. Подхожу к одному из них и спрашиваю, можно ли оставить на себе крестильный крест. Ответ: «Нет». Сдаю крест с цепочкой, иконку.
Нам выдают арестантскую форму. Но полосатых курток и штанов, видимо, не хватает; дают чьи-то старые вещи, с намалеванными красной краской «лампасами» и крестом во весь размер спины. Шапок полосатых тоже уже нет: дают нам какие-то шерстяные шапки защитного цвета.
Приводят в блок для вновь прибывших, барак № 19: ни стола, ни скамейки, ни нар для спанья. Но приносят швейную машину с ножным приводом. Нам пришивают номера и красные треугольники. К курткам и штанам. Треугольники бывают и черные (Asoziale Elemente), и зеленые (Kriminelle und Berufsverbrecher). Но нам пришивают красные (политические). Строго говоря, это неточно: никакой суд за нами политических преступлений не установил. С юридической точки зрения, мы находимся в заключении по административному распоряжению гестапо (Schutzhäftlinge), которое может, по указанию свыше, выпустить на свободу, а может и прислать в лагерь распоряжение – повесить!
В первый же день нашего пребывания в Гросс-Розене было объявлено, что на вечерней перекличке будут вешать двоих заключенных. Меня это так потрясло, что я начал всеми силами души молиться о том, чтобы не присутствовать при казни. Не об осужденных молился, не о том, чтобы их помиловали, а малодушно о том, чтобы мне не видеть этого зрелища.
Вечером нас выстроили перед бараком, пересчитали, но на общее построение не повели. Мы еще считались в карантине. Однако от зрелища убийства нас это не освободило.
На следующий день старшина барака по фамилии Фогель выстроил нас, походил взад-вперед перед заключенными и что-то гаркнул одному из стоявших в переднем ряду поляков – молоденькому парню с заячьей губой (единственная запомнившаяся мне примета). Здоровенный Фогель (кстати, у него был черный винкель-треугольник) начал наносить страшные удары несчастному юноше: сначала по лицу, а потом – ниже пояса, «под ложечку». Поляк упал, корчился, а Фогель добивал его своими сапожищами. Когда жертва перестала двигаться, велел отнести ее в санчасть. Носилки были под рукой. Очевидно, такое случалось у Фогеля часто.
Забегая вперед, скажу, что после освобождения, т.е. после прихода в Дахау американцев, разговорился я там с лагерниками, прибывшими из Гросс-Розена. Они рассказали, что перед самой эвакуацией Гросс-Розена заключенные сами повесили Фогеля.
«Мебели» в бараке не было никакой. Как же мы спали? Очень просто: нам приказывали ложиться на правый бок один к одному: первый ряд от стены до стены, второй ряд, третий, четвертый. Если кто-нибудь не умел самостоятельно втиснуться в ряды лежащих, Фогель со своим помощником буквально вбивали его сапогами в ряды лежавших.
Мы еле дышали. Когда операция укладки заканчивалась, настежь открывались все окна и гасился свет. В полночь была команда: всем повернуться на левый бок и лежать на нем до утра.
Через день или два Дмитрия Владимировича и меня с громадным бачком направили в лагерную кухню за супом. Фогель пошел с нами и начал нас торопить ударами по шее. Туда мы с трудом добежали. Но обратно, с тяжелым бачком горячей баланды (думаю, килограммов пятьдесят), которая проливалась через край и обжигала руки, бежать было практически не под силу. Я уже представил себе, как Фогель начнет меня избивать. Но вдруг зазвучала сирена воздушной тревоги. Фогель велел оставить бак с супом на месте, а самим бежать в свой барак. Туда же спешно побежал и он. Когда тревога прошла, за остывшим бачком с супом послали других, первых попавшихся Фогелю на глаза.
Продолжение следует
Глеб Рар
Фото из архива семьи Рар
На фото: Глеб Рар, январь 1980 г.
Кирилл (слева) и Глеб (справа) Рары с родителями перед отъездом в Германию. Либава, 1941 г.

Все фото см. в нашем аккаунте в Фейсбуке − www.facebook.com/NeueSemljaki/

 
Судьбы поколения 1920-1930-х годов в эмиграции. Очерки и воспоминания. Составитель Людмила Флам. – М., Русский путь, 2006.
www.russkije.lv/ru/journalism/read/g-rahr/
 
Ваши письма, воспоминания, статьи, очерки, рассказы, стихи, заявки о поиске людей в Германии, объявления в нашу новую рубрику «Доска объявлений» и всё, чем Вы хотите поделиться с нами, отправляйте прямо в Фейсбук или по адресу: Kurtour GmbH, Senefelderstr. 12 c, 33100 Paderborn. Всего 49 евро за 12 номеров с доставкой по почте!
По вопросам размещения рекламы в газете звоните по тел.: +49 (0) 5251-6893359 в рабочие дни с 9 до 15 часов. E-Mail: Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра. ВОЗМОЖНЫ СКИДКИ!
www.facebook.com/NeueSemljaki/

Add comment

Наши партнёры